Гарфілд йде в похід

Травневі свята — на носі або краще сказати, десь у ногах, що вже готуються вирушити з палаткою в ліс. Ось в такому настрої я і підбирала комікси для чергового випуску =) Бажаю всім добре-добре відпочити, схопити весняного сонечка і набратися сил перед черговими трудоднями))

Постскриптум від мене: бажаю, щоб у ваших походах дикобрази не зустрічалися))

Одеса

Сьогодні я знов їхала на роботу з вокзалу, б’ючи всі свої попередні рекорди по інтенсивності пересування. Ще б пак: вчора о шостій ранку попрямувати машиною в Одесу, опів на дванадцяту бути там, до четвертої години пропрацювати на виставці для студентів, пообідати на березі ще холодного, але не менш чаруючого від цього моря, трошечки заблукати в пошуках Дерібасівської, о сьомій вечора сісти на потяг до Києва і вранці вже бути на роботі.

Що маємо:

— відсутність фото, бо збираючися до відрядження в останню мить, забула зарядити акумулятор.

— трішечки сонний стан. Якби не вулична температура вночі у потязі, все було б ОК. Не допомогли ані ковдра, ані жекет, який натягла на себе після одинадцятої вечора. Була велика спокуса спати у кедах щоб хоч трохи зігріти ноги, але сумлінність не дозволила. В ітозі хапала дрижака до самого ранку і була дуже задоволена, коли нарешті прийшов час прокидатися.

— виявила, що машиною до Одеси їхати рівно удвічі швидше, аніж потягом.  До речі, на поїздку літаком буде витрачено стільки ж часу, скільки і машиною, і навіть з більшими незручностями. Чому так?

а) спочатку потрібно дістатися до аеропорту.

б) в аеропорті маєш бути принаймні за годину до вильоту.

в) переліт займе біля години.

г) і ще стільки ж (якщо не більше) часу діставання з аеропорту до наприклад, центральної частини Одеси.

Мороки більше, час приблизно однаковий (одна година особливої ролі не грає), грошей витрачається НАБАГАТО більше.

— чисті вулиці. Так, Одеса (принаймні та її частина, яку я встигла побачити) — дуже чисте, можна навіть сказати «вилизане» місто.

— дивовижна архітектура. При розмаїтті форм, стилів, часів і культур що відображені у будівлях, починають розбігатися очі. Хочеть достежити та перефотографувати все. Але бракує часу і заряджених акумуляторів.

— море. Море, море і ще раз море 🙂 Холодне, солоне, безкрає. Чомусь я люблю холодне зимове, весняне море більше за тепле. Коли нема людей у ньому та поряд. Я не можу сприймати море за могутню стихію, якщо між його хвиль стовбичать голови відпочиваючих, а береги немов насінням засіяно туристами. Влітку море ніби зменшується, стаючи приборканим і домашнім.

— Дерібасівська трохи схожа на Хрещатик, якщо його звузити у декілька разів. Затишна вулиця.

— бажання приїхати ще з гарно зарядженим фотоапаратом і купою вільного часу 🙂

Чарівна свічка, розділ 4 — останній

Розділ 1

Розділ 2

Розділ 3

Глава 4

Отправляясь из Иерусалима, Раньеро рассчитывал добраться до Италии морем. Ему пришлось изменить это решение после того, как разбойники отняли у него деньги. Надо было ехать сухим путём.

Это было долгое путешествие. Он поехал из Яффы к северу вдоль сирийского побережья. Потом — на запад вдоль полуострова Малая Азия. Потом опять на север, до самого Константинополя. Оттуда предстоял ещё очень длинный путь до Флоренции.

Всё это время Раньеро жил доброхотными даяниями. Большей частью пилигримы, во множестве теперь стремившиеся в Иерусалим, делили с ним свои хлеб.

Несмотря на то, что Раньеро почти всё время ехал один, дни его не были длинны и однообразны. Ему всё время приходилось наблюдать за пламенем свечи, относительно которого он не мог не беспокоиться. Стоило подуть ветру или упасть дождевой капле — пламя угасло бы.

Во время путешествия по пустынным дорогам, в постоянной заботе о том, чтобы не дать погибнуть священному огню, ему пришло в голову, что когда-то он уже встречал нечто подобное. Он уже знал прежде человека, охранявшего нечто, столь же ненадёжное, как и пламя свеча.

Вначале это представлялось ему смутно, он подумал, что видел это во сне.

Но по мере того, как он ехал в одиночестве по чужой стране, ему всё настойчивее казалось, что нечто подобное уже было с ним раньше.

— Как будто всю жизнь свою я ни о чём ином не слышал, — говорил он.

Однажды вечером Раньеро въехал в какой-то город. Смеркалось, и жёны стояли в дверях, поджидая мужей. Среди них Раньеро увидел женщину, высокую и стройную, с серьёзным взором. Она напомнила ему Франческу дельи Уберти.

В ту же минуту Раньеро стало ясно то, в чём он никак не мог разобраться, о чём недоумевал. Он понял, что для Франчески её любовь была, наверно, такой же горящей свечой, пламя которой ей хотелось сохранить навечно и за которую она постоянно боялась, что Раньеро потушит её. Он изумился этой мысли, но всё более, более убеждался, что так на самом деле и было. Впервые он стал понимать  почему Франческа ушла от него, и что вернуть её он сможет не воинскими подвигами.

 

* * *

 

Путешествие Раньеро было весьма продолжительным. В немалой степени это зависело от того, что он не мог выехать в дурную погоду. Он сидел тогда в караван-сарае и оберегал пламя. Это были тяжёлые дни.

 

Однажды, проезжая по горам Ливана, Раньеро увидел, что собирается гроза. Он ехал среди страшных пропастей и стремнин, высоко и далеко от человеческого жилья. Где-то на гребне одинокого утёса он заметил могилу сарацинского святого. Это было маленькое четырёхугольное каменное строение с куполообразной крышей. Лучше было укрыться здесь.

Едва Раньеро вошёл в склеп, как разразилась снежная буря, бушевавшая два дня. Настал такой ужасающий холод, что он чуть не замёрз.

Раньеро нетрудно было бы набрать топлива для костра: он знал — на склонах горы много сучьев и хвороста. Но он считал пламя, которое вёз с собой, святым и не желал зажигать им ничего, кроме свечи перед алтарём Пречистой Девы.

Непогода разыгрывалась всё пуще, наконец, загрохотал гром и засияли молнии. Одна из них ударила в гору, прямо перед могилой, и зажгла старое дерево. Раньеро смог тогда развести костёр, не пользуясь священным огнём.

 

* * *

 

Раз, в полуденный час, было очень жарко, и Раньеро лёг в кустах отдохнуть. Он крепко спал, а свеча стояла рядом между камнями. Пока Раньеро спал, пошёл дождь. Когда Раньеро, наконец, очнулся ото сна, земля вокруг была мокрой, и он не смел взглянуть, на свечу из боязни, что она погасла! — Но свеча тихо горела под дождём, потому что две маленькие птички летали над пламенем. Они держались в воздухе на распростёртых, трепещущих крыльях, защищая свечу от дождя. Раньеро мигом снял плащ и развесил его над свечой. Затем он протянул руку за птичками, ему захотелось приласкать их. Они не улетели, он поймал их и погладил.

Раньеро удивился, что птицы не испугались его, а потом подумал: «Они не боятся, потому что знают, у меня одна мысль: защитить то, что нежнее всего».

 

* * *

 

Раньеро находился уже в окрестностях Никеи. Здесь он встретил западных владетелей, ведших подкрепление крестоносцам в Святую Землю. Среди них был и Роберт Тальефер, странствующий рыцарь и трубадур.

Раньеро ехал в своём ветхом плаще со свечой в руках, и солдаты стали по обыкновению кричать:

— Сумасшедший, сумасшедший!

Роберт остановил их и заговорил с Раньеро.

— Издалека ли ты так едешь? — спросил он.

— Я еду так от самого Иерусалима, — отвечал Раньеро.

— Много раз твоя свеча гасла дорогой?

— Она горит тем самым пламенем, от которого я зажёг её в Иерусалиме, — сказал Раньеро.

Помолчав, Роберт Тальефер сказал:

— Я тоже один из носящих пламя и хочу, чтобы оно горело вечно. Можешь ли ты, довёзший свою свечу горящей от самого Иерусалима, сказать мне, что мне делать, чтобы пламя моё никогда не гасло?

Раньеро ответил:

— Господин, это тяжёлая работа, хотя и кажется маловажной. Я не посоветовал бы вам брать на себя такое дело. Это крохотное пламя потребует, чтобы вы перестали думать обо всём другом. Оно не позволит вам иметь возлюбленной, если у вас есть к тому охота, из-за него вы не решитесь принять участие в пирушке. У вас не должно быть в мыслях ничего, кроме него, вы не будете иметь никакой другой радости. Но в особенности я не советую вам предпринимать такое путешествие, какое предпринял я, потому что ни единой минуты вы не будете чувствовать себя спокойно. От скольких опасностей ни уберегли бы вы пламя, вы постоянно должны ожидать, что в следующую же минуту счастье изменит вам.

Роберт Тальефер гордо поднял голову и ответил:

— То, что сделал ты для своего пламени, наверное, сумею сделать и я.

 

* * *

Раньеро прибыл в Италию. Однажды он ехал по пустынной дороге среди гор. Вдруг его догнала женщина и попросила позволить ей взять огня от его свечи.

— Очаг в моём доме погас, — сказала она, — дети мои голодают. Дай мне огня, чтобы я могла затопить печку и испечь им хлеба!

Она протянула руку к свече, но Раньеро поднял её. Он не хотел дозволить, чтобы что-нибудь зажглось от этого огня, кроме свечей перед образом Святой Девы.

Тогда женщина сказала ему:

— Дай огня, пилигрим, жизнь моих детей — это пламя, которое я должна блюсти горящим!

За эти слова Раньеро позволил ей зажечь фитиль в лампе от его огня.

Через некоторое время Раньеро ехал по деревне. Это было высоко в горах, где царил холод. Молодой крестьянин, стоявший у дороги, увидел беднягу в дырявом плаще. Он быстро снял с себя короткий плащ и бросил его проезжавшему. Плащ упал прямо на свечу и потушил её.

Раньеро вспомнил тогда женщину, которой одолжил огня. Он вернулся к ней и зажёг свечу от священного пламени.

Собираясь ехать, он сказал ей:

— Ты говоришь, что пламя, которое ты должна блюсти, — это жизнь твоих детей. Не можешь ли сказать мне, как называется пламя, которое я везу столько времени?

— Где оно было зажжено? — спросила женщина.

— У Гроба Христа, — сказал Раньеро.

— Тогда оно не может называться иначе, как кротостью и любовью к людям, — отвечала женщина.

Раньеро рассмеялся над ответом, находя, что он странный апостол для подобных добродетелей.

 

* * *

 

Раньеро продвигался между прекрасными синими холмами. Он видел, что близка Флоренция!

Думая, что скоро освободится от свечи, он вспомнил свою палатку в Иерусалиме, которую оставил полной военной добычи, и храбрых своих воинов, оставшихся в Палестине, которые, несомненно, порадуются, что он вернулся к военному ремеслу и снова ведёт их к победам и завоеваниям. И вдруг Раньеро заметил, что не испытывает никакой радости, думая об этом, что мысли его охотнее направляются в иную сторону.

Раньеро впервые понял, что он уже не тот человек, каким был, выезжая из Иерусалима. Путешествие с горящей свечой научило его радоваться всем миролюбивым, разумным и сострадательным людям и гнушаться дикими и воинственными.

Он радовался, думая о людях, мирно работавших в домах, и почувствовал, что охотно вернулся бы в свою старую мастерскую к прекрасным художественным занятиям.

«Поистине это пламя пересоздало меня, — думал он. — Оно сделало меня другим человеком».

 

* * *

 

Была Пасха, когда Раньеро въехал во Флоренцию. Едва он въехал в городские ворота, сидя задом наперёд, с накинутым на лицо капюшоном и с горящей свечой в руках, как придорожный нищий вскочил и закричал обычное: «Сумасшедший, сумасшедший!»

На этот возглас из одних ворот выскочил уличный мальчишка, и бродяга, лежавший на земле и от нечего делать взиравший в небо, вскинулся на ноги. И оба закричали то же: «Сумасшедший, сумасшедший!»

Когда к ним пристал третий, они зашумели так, что подняли всех мальчишек на улице. Они сбегались из всех углов и закоулков и, едва завидев Раньеро, в истрёпанном плаще, на жалкой кляче, кричали своё: «Сумасшедший, сумасшедший!»

К этому Раньеро давно уже привык. Он тихо ехал по улице, не обращая внимания на крикунов.

Они же не удовольствовались своими восклицаниями, один из них подпрыгнул и хотел задуть свечу.

Раньеро поднял свечу выше и подогнал лошадь, чтобы избавиться от мальчишек. Но они бежали вровень с ним, изо всех сил стараясь затушить свечу.

Чем более Раньеро силился уберечь пламя, тем сильнее это их раззадоривало. Они стали бросать шапками в свечу. Им не удалось погасить пламя только потому, что их было много, и они толкали друг друга.

На улице возникла страшнейшая суматоха. У окон стояли люди и хохотали. Никому не было жаль безумного, пытавшегося защитить свою свечу. Звонили к вечерне, много богомольцев шло к церкви. Они останавливались и тоже от души смеялись.

Раньеро встал с ногами на седло, оберегая свечу. Вид у него был дикий. Капюшон свалился с головы и обнажил, лицо, измождённое и бледное, как у мученика. Свечу он держал высоко, насколько хватало его вытянутой руки.

Улица кипела. Даже и взрослые стали принимать участие в потехе. Женщины махали головными уборами, а мужчины бросали береты. Все старались потушить свечу.

Раньеро проезжал под балконом дома. На нём стояла женщина. Она перегнулась через перила, схватила свечу и бросилась с ней в дом.

Народ разразился громким хохотом и ликованием, Раньеро же пошатнулся в седле и свалился с лошади.

Как только он оказался на земле, разбитый и в обмороке, улица мгновенно опустела.

Никто не хотел позаботиться об упавшем. Возле него осталась одна его лошадь.

Когда толпа ушла с улицы, Франческа дельи Уберти показалась из своего дома с зажжённой свечой в руке. Она была ещё очень хороша собой, черты её были кротки, а глаза серьёзны и глубоки.

Она подошла к Раньеро и нагнулась к нему. Раньеро лежал без чувств, но, когда свет свечи упал на его лицо, он сделал движение и очнулся. Казалось, пламя свечи имело чудесную власть над ним. Увидев, что он пришёл в себя, Франческа сказала:

— Вот твоя свеча. Я взяла её у тебя, потому что не знала другого способа тебе помочь.

Упав, Раньеро сильно ушибся. Но теперь ничто не могло остановить его. Он стал медленно подниматься. Он хотел идти, но пошатнулся и чуть не упал. Тогда он попытался сесть на лошадь. Франческа помогла ему.

— Куда ты хочешь ехать? — спросила она, когда он уже был в седле.

— В собор, — ответил он.

— Тогда я провожу тебя, — предложила она, — потому что я иду к вечерне.

Франческа взяла лошадь под уздцы и повела ее.

Франческа сразу же узнала Раньеро. Но Раньеро не понял, кто она, потому что не давал себе времени взглянуть на неё. Он не отрывал глаз от пламени свечи.

Они молчали всю дорогу. Раньеро думал только о пламени, о том, чтобы соблюсти его до последней минуты. Франческа не могла говорить, потому что не хотела окончательно убедиться в том, чего боялась. Она не могла подумать ничего иного, кроме того, что Раньеро сошёл с ума. Она была почти убеждена в этом, и всё же ей не хотелось говорить с ним, чтобы избежать полной уверенности.

Скоро Раньеро услышал, что кто-то возле него плачет. Он взглянул и увидел, что рядом идёт и плачет Франческа дельи Уберти. Минуту он смотрел на неё и ничего не сказал. Он хотел думать только о своей свече.

Раньеро подъехал к собору. Здесь он слез с лошади, поблагодарил за помощь Франческу, по-прежнему не глядя на неё, и пошёл один в исповедальню к священникам.

Постояв минуту, Франческа тоже вошла в церковь. Был вечер Страстной субботы, все свечи в храме стояли незажжёнными в знак скорби. Франческе представилось, что и для неё навсегда погасло пламя надежды, упрямо горевшее в ней все эти годы.

А в церкви царила торжественность. У алтаря было много священников. Каноники застыли благоговейно на амвоне, а перед ними восседал епископ.

Скоро Франческа заметила, что между священниками началось движение. Почти все, кто должен был присутствовать при службе, встали и пошли в алтарь. Поднялся наконец и епископ.

Когда служба кончилась, один священник поднялся на амвон и начал говорить народу. Он рассказал, что Раньеро ди Раньери приехал во Флоренцию со святым огнём из Иерусалима. Он рассказал о том, что вынес и выстрадал рыцарь дорогой. Хвалил и прославлял его чрезвычайно.

Люди сидели поражённые, слушая это. Франческа никогда не переживала такой счастливой минуты.

— Боже, — вздыхала она, — я не в силах перенести такое счастье.

Слезы её лились, когда она слушала.

Священник говорил долго и красиво. Под конец он сказал громким голосом:

— Пожалуй, может показаться маловажным, что горящая свеча была довезена до Флоренции. Но я говорю вам: молите Бога, чтобы Он дал Флоренции многих носителей вечного огня, и она сделается великой силой и будет прославлена среди городов!

Когда речь священника закончилась, открылись главные двери собора, и вошла наскоро составленная процессия. В ней шли каноники, монахи и священники, направляясь прямо к алтарю. Позади всех шёл епископ и рядом с ним Раньеро в том самом одеянии, в котором он одолел весь путь.

Когда Раньеро переступил порог храма, один старик встал и подошёл к нему. Это был Олдо, отец мастера, служившего в мастерской Раньеро и из-за него повесившегося.

Подойдя к Раньеро и епископу, старик склонился перед ними. Затем он заговорил громким голосом, так, что все в церкви слышали его:

— Это великое событие для Флоренции, что Раньеро приехал со святым огнём из Иерусалима. Ничего подобного раньше не было видано. Может быть, поэтому кто-то скажет, что это невозможно. Я прошу, чтобы всему народу сообщили, какие доказательства и каких свидетелей привёл Раньеро в том, что это действительно огонь, зажжённый в Иерусалиме.

Услышав это, Раньеро сказал:

— Пусть Господь поможет мне! Какие у меня свидетели? Я совершил весь путь один. Пусть степи и пустыни свидетельствуют за меня.

— Раньеро — честный рыцарь, — сказал епископ, — и мы верим его слову.

— Он, верно, и сам знал, что на этот счёт могут возникнуть сомнения, — сказал Олдо. — Он, возможно, ехал не совсем один. Его слуги могут свидетельствовать за него.

Франческа дельи Уберти пробралась сквозь толпу и подошла к Раньеро.

— Зачем нам свидетели? — сказала она. — Все женщины Флоренции присягнут, что Раньеро говорит правду.

Тут Раньеро улыбнулся, и лицо его просветлело на минуту. И снова он обратил свой взор и мысли на пламя.

В церкви поднялся шум. Одни говорили, что не следует позволять Раньеро зажигать свечи у алтаря, прежде чем его дело будет доказано. К ним присоединялись многие из старинных его врагов.

Тогда поднялся со скамьи Джакомо дельи Уберти и заговорил в защиту Раньеро:

— Я думаю, все знают, что никогда не было большой дружбы между мной и моим зятем. Но я и мои сыновья заступимся за него. Мы верим, что он исполнил этот подвиг, и знаем — тот, кому удалось довести такое предприятие до конца, мудрый, осмотрительный и благородно мыслящий человек, которого мы рады принять в нашу среду!

Но старый Олдо и многие другие не соглашались дать Раньеро воспользоваться тем счастьем, к которому он стремился. Они собрались тесной группой, и видно было, что они не отступят от своего требования.

Раньеро понял, что если теперь начнётся спор, то они прежде всего постараются завладеть свечой. Устремив глаза на своих противников, он поднял свечу над головой.

Он казался смертельно усталым и полным отчаяния. Видно было, что, хотя он и приготовился бороться до последнего, но ожидал лишь поражения. Какая польза от того, что он донёс огонь? Слова Олдо были смертельным ударом. Раз сомнение возбуждено, оно будет распространяться и расти. Ему казалось, что Олдо уже погасил свечу навсегда.

В собор сквозь широко открытые двери впорхнула вдруг маленькая птичка. Она летела прямо на свечу Раньеро. Тот не успел отнять её, птица наткнулась на неё и погасила пламя.

Рука Раньеро опустилась, слезы выступили на его глазах. Но в первую минуту он почувствовал некоторое облегчение. Это было лучше, чем если бы свечу потушили, люди.

А малая птичка продолжала летать по церкви, метаясь растерянно туда и сюда, как всегда мечутся птицы, попав в закрытое помещение.

Вдруг по всей церкви пронеслось громкое восклицание:

— Птица горит! Святой огонь зажёг её крылья!

Птичка испуганно пищала. Она покружилась с минуту, словно маленький живой порхающий факел под высоким сводом над амвоном, затем стала терять высоту и, наконец, упала мёртвая на алтарь Мадонны.

В ту же секунду Раньеро очутился рядом. Он прорвался сквозь толпу, ничто не могло остановить его. И от пламени, пожиравшего крылья птицы, он зажёг свечи перед алтарём Мадонны.

Епископ поднял свой посох и воскликнул:

— Господь хотел этого! Господь свидетельствовал за него!

И весь народ в церкви, и друзья Раньеро, и его противники, перестали сомневаться и удивляться. Все восклицали, полные восторга перед чудом Божиим:

— Бог хотел этого! Бог свидетельствовал за него!

 

* * *

 

О Раньеро остаётся теперь сказать только то, что он до конца дней своих был очень счастлив и мудр, осмотрителен и сострадателен. Но народ во Флоренции всегда называл его Сумасшедший ди Раньери, в память тех дней, когда его сочли безумным. И это сделалось для него почётным титулом. Он был родоначальником многих великих людей.

Ещё можно упомянуть о том, что во Флоренции родился обычай в каждую пасхальную ночь праздновать память возвращения Раньеро со святым огнём, при этом пускали летать по собору искусственную горящую птицу. И праздник этот был бы жив и по сей день, если бы недавно этот обычай не отменили.

Но правда ли, что, как многие предполагают, те носители святого огня, что жили во Флоренции и сделали этот город одним из чудеснейших городов на свете, взяли себе за образец Раньеро и черпали в нём силы жертвовать собой и переносить страдания и лишения, — это пусть останется недосказанным.

Ибо того, что совершено светочем, в тёмные времена исшедшим из Иерусалима, нельзя ни высчитать, ни измерить.

Чарівна свічка, розділ 3

1 розділ

2 розділ

Глава 3

На рассвете следующего дня Раньеро садился на лошадь. Он был в полном вооружении, но поверх всего набросил грубый паломнический плащ, чтобы стальные латы не слишком накалялись под солнечными лучами. Он был вооружён мечом и боевой палицей и ехал на прекрасном коне. В руке он держал горящую свечу, а к седлу было привязано несколько связок длинных восковых свечей на замену, чтобы святое пламя не погасло от недостатка питания.

Раньеро медленно ехал по длинному, загромождённому палатками лагерю, и пока всё шло хорошо. Было ещё так рано, что туман, поднявшийся из глубоких долин вокруг Иерусалима, не рассеялся, и Раньеро ехал точно среди белой ночи.

Лагерь спал, и Раньеро спокойно проехал мимо сторожевых постов. Никто не окликнул его, потому что из-за тумана его невозможно было рассмотреть, а на дороге лежала густая, глубокая пыль, заглушавшая стук копыт.

Раньеро миновал лагерь и свернул на дорогу, ведущую к Яффе. Дорога стала лучше, но он по-прежнему ехал медленно из-за свечи. Она горела слабым, дрожащим красноватым светом в густом тумане. Беспрерывно налетали большие насекомые и, махая крыльями, натыкались прямо на огонь. Раньеро очень нелегко было оберегать её, но он был в наилучшем настроении и по-прежнему считал, что затеянное им предприятие настолько легко, что по силам и ребёнку.

Между тем лошади надоел медленный шаг, и она перешла на рысь. Встречный ветер стал задувать пламя. Раньеро пробовал защитить его рукой и плащом, но это не помогало. Он видел — сейчас свеча погаснет.

Но он не желал так скоро отказаться от своей затеи. Остановив лошадь, он некоторое время стоял неподвижно, что-то соображая. Затем он спрыгнул с седла и попробовал сесть на лошадь задом наперёд, чтобы своим телом защитить пламя от ветра. Это ему удалось, но теперь, он заметил, что путешествие будет затруднительнее, чем он предполагал вначале.

Когда он одолел горы, окружавшие Иерусалим, туман рассеялся. Он ехал среди пустыни. Ни людей вокруг, ни строений, ни зелени деревьев — одни голые холмы.

Здесь на Раньеро напали разбойники. То была толпа бродяг, тайком следившая за войском, жившая разбоем и грабежами. Они притаились за косогором, и Раньеро, ехавший задом наперёд, увидел их, только когда они окружили его, угрожая ему своими мечами. Их было двенадцать человек, жалок был их вид, жалко выглядели их клячи. Раньеро сразу увидел, что не трудно пробиться сквозь эту шайку и уехать от них. Но нельзя было этого сделать, не бросив свечу. И он решил, что после гордых слов, сказанных им ночью, невозможно так легко отказываться от своего намерения.

Он не видел иного выхода, как войти в соглашение с разбойниками. Он заявил им, что, поскольку он хорошо вооружён и под ним резвый конь, им трудно будет с ним справиться, если он станет защищаться. Но он связан обетом и не станет сопротивляться, отдав без боя всё, что они пожелают, если только они обещают не гасить его свечу.

Разбойники рассчитывали на жестокий бой. Они очень обрадовались предложению Раньеро и сейчас же принялись его обирать. Они отняли у него латы и коня, оружие и деньги. Единственное, что они ему оставили, был грубый плащ и две связки свечей. Они также честно сдержали обещание не гасить свечу.

Один из них вскочил на коня Раньеро. Заметив, как он хорош, он почувствовал, видимо, некоторое сострадание к рыцарю и крикнул ему:

— Послушай, мы не будем слишком жестоки к христианину. Возьми мою старую лошадь и поезжай на ней.

Это была жалкая кляча. Она двигалась медленно и неуклюже, словно деревянная.

Когда разбойники ускакали и Раньеро садился па клячу, он сказал себе:

— Меня, должно быть, околдовала эта свеча. Из-за неё я теперь поеду, как безумный нищий.

Он понимал, что благоразумнее было бы вернуться, потому что это предприятие действительно невыполнимо. Но им овладело такое сильное желание исполнить его, что он не мог ему противостоять.

И он поехал дальше. По-прежнему он видел вокруг голые, светло-жёлтые холмы.

Через час он проехал мимо молодого  пастуха, пасшего четырёх коз. Увидев, что животные пасутся на голой земле, он подумал, не едят ли они землю.

Пастух этот, вероятно, владел большим стадом, которое угнали у него крестоносцы. Увидев одинокого христианина, он пожелал, насколько возможно, отомстить ему. Он бросился на всадника и ударил посохом по свече. Раньеро был занят своей свечой и не думал защищаться от пастуха. Он только прижал к себе свечу, чтобы охранить её. Пастух ещё несколько раз ударил по ней, затем в изумлении остановился и перестал бить. Он увидел, что плащ Раньеро загорелся, но тот ничего не делает, чтобы загасить огонь, пока свеча его в опасности. Тогда пастуху стало стыдно. Он долго шёл за Раньеро, и в одном месте, где дорога сильно суживалась между двумя обрывами, он провёл лошадь под уздцы. Раньеро улыбнулся и подумал, что пастух, должно быть, принял его за святого, исполняющего обет.

Под вечер Раньеро стали встречаться люди. Весть о падении Иерусалима за ночь распространилась далеко окрест, и множество народа немедленно направилось к городу. Тут были пилигримы, годами дожидавшиеся случая попасть в Иерусалим, только что прибывшие войска и, прежде всего, купцы, спешившие туда с возами жизненных припасов.

Встречая Раньеро, ехавшего задом наперёд, с горящей свечой в руке, люди восклицали:

— Сумасшедший! Сумасшедший!

В большинстве это были итальянцы, и Раньеро слышал, как они кричали это слово на его родном языке.

Раньеро, целый день так хорошо справлявшегося с собой, сильно разгневало это постоянно повторявшееся восклицание. Он соскочил с седла и стал тузить кричавших своими тяжёлыми кулаками. Этот народ почувствовал, как тяжелы его удары, и обратился в бегство, и Раньеро остался один на дороге.

Тут он снова пришёл в себя.

— Они были правы, называя меня сумасшедшим, — сказал он, вспомнив о свече, не зная, куда девал её. Наконец, он увидел, что она скатилась с дороги в яму. Пламя погасло, но возле самой свечи тлела травинка, — прежде чем погаснуть, свеча зажгла траву.

«Это был бы жалкий конец после стольких трудов», — подумал Раньеро, зажегши свечу и садясь в седло. Он был совершенно подавлен. Ему казалось маловероятным, что поездка его удастся.

Вечером Раньеро добрался до Рамлы и заехал в место, где обыкновенно ночуют караваны. То был большой крытый двор. Кругом располагались стойла, куда путешественники ставили своих лошадей и верблюдов. Комнат для постояльцев не было, и люди спали рядом с животными.

Народу было очень много, но хозяин заведения всё же нашёл место для Раньеро и его лошади. Он накормил лошадь и всадника.

Раньеро, заметив, как хорошо с ним обращаются, подумал: «Пожалуй, разбойники оказали мне услугу, отняв латы и коня. Несомненно, я легче проеду по стране с моей ношей, если меня будут принимать за безумного».

Отведя лошадь в стойло, Раньеро сел на сноп соломы, держа свечу в руках. Он намеревался бодрствовать всю ночь.

Однако едва Раньеро сел, как сразу задремал. Он был очень утомлён, растянулся во весь рост и проспал до утра.

Проснувшись, он не нашёл ни огня, ни свечи. Он поискал свечу в соломе, но не нашёл её.

— Кто-нибудь взял её у меня и потушил, — сказал он и попытался убедить себя, будто рад, что всё кончено, и ему не нужно продолжать непосильное предприятие.

Но, подумав так, он почувствовал в душе тоску и пустоту. Казалось, никогда ему так не хотелось исполнить задуманное, как теперь.

Он вывел лошадь, взнуздал и подседлал её.

Когда он был готов, хозяин караван-сарая подошёл к нему с горящей свечой и сказал:

— Я должен был взять у тебя свечу, так как ты заснул, но теперь получи её обратно.

Раньеро, не выдавая себя, сказал спокойно:

— Ты поступил разумно, погасив её.

— Я её не гасил, — ответил хозяин. — Я видел, что она горела, когда ты приехал вчера, и подумал, что для тебя важно, чтобы она продолжала гореть. Если ты посмотришь, насколько она уменьшилась, то убедишься, что она горела всю ночь.

Раньеро чуть не плакал от радости. Он горячо поблагодарил хозяина и поехал дальше в наилучшем расположении духа.